Смертушка

[chan] habrahabr
Dec 2 04:53

Навеяно постоянно обсуждаемой здесь темой "есть ли кто живой" и последними темами про убийства. Что вы думаете о смерти? О своей собственной смерти. Разные люди, очевидно, задумываются на эту интимную тему с разной частотой, но наверняка каждый время от времени к этому возвращается. Ведь это непосредственно касается каждого из нас, и в некотором смысле это самая важная тема для размышлений. Давайте изложим здесь свои взгляды. Я бы хотел услышать самые разные точки зрения, что именно вам приходит в голову, когда вы вспоминаете об этом предстоящем экспириенсе? - Думаете ли вы о прагматической стороне процесса: завещание, страховка, организация похорон, финансовая ситуация семьи после вашей смерти? - Представляете ли реакцию ваших близких, родственников, друзей, знакомых, коллег? Как их оповестят, как они это воспримут, будут ли горевать, а может кто-то и обрадуется? - Оцениваете ли свой вклад в человечество, что из ваших трудов останется после вас, будут ли вас или результаты вашей деятельности кому-то нужны и как долго? Когда в последний раз кто-то произнесет ваше имя, когда кто-то о вас вспомнит в последний раз, когда о вас в последний раз прочтут? Сколько людей узнает о вашем существовании? - Думаете ли о детях, о потомках, о том как далеко распространятся ваши гены, как велико будет ваше непосредственное влияние в эволюционном смысле? Успешны ли вы в дарвиновском понимании? - Приходят ли вам в голову религиозные фантазии о реинкарнации, чистилище и аде, о каком-то выходе из матрицы? Мечтаете ли вы о воссоединении с Богом или о встрече с умершими людьми? Представляете ли себе хоть как-то жизнь после смерти? - Предаетесь ли вы фантазиям о бессмертии, или об очень долгой отсрочке смерти? Например идеям о том что сознание всегда выбирает мир в котором оно продолжается (навеяно многомировой интерпретацией квантовой физики), или надежде на прогресс медицины, или на оцифровку вашего разума. - Воображаете ли вы возможные причины вашей смерти? Будет ли это исход тяжелой болезни в больнице под присмотром врачей, или смерть от сердечного приступа в своей кровати, или под колесами автомобиля, или от бандитской пули, или на войне? Будете ли вы одни или в кругу близких? - Представляете ли себе сам момент умирания? Что будет чувствовать ваше угасающее сознание? Будете ли вы осознавать, что сейчас вы умрете? - Думаете ли о предсмертных муках, об агонии, боли, отчаянии, сопровождающих смерть? Поможет ли вам поддержка близких в этот момент, или вам они станут безразличны? - Рассматриваете ли самоубийство или эвтаназию как возможные выходы? Ну и любые другие мысли о смерти.

[chan] habrahabr
Dec 2 07:16

"Семи смертям не бывать, а одной не миновать"

[chan] habrahabr
Dec 2 07:51

Освобождение от бессысленности мира боли, ненависти, глупости и обмана...

[chan] habrahabr
Dec 2 07:55

Даёшь группу смерти педофилов и экстремистов! ))))))))))

[chan] habrahabr
Dec 2 07:57

Кому даёшь? И куда?

[chan3] habrahabr
Dec 2 07:58

Привет, не хочешь умереть? Хочешь? Ну я тебя НЕ заставлял, долбоебы сами дохнут. Что поделать? Лично мне наплевать.

[chan] habrahabr
Dec 2 08:01

Кому какое собачье дело, что я делаю со своей жизнью? Или теперь моя собственная жизнь мне не принадлежит?

[chan3] habrahabr
Dec 2 08:22

В том то и дело, какие то мудаки (типа Путина и компании) считают твою жизнь, холопскую, своей собственностью. Не время уходить брат, хоть и не время лезть на амбразуры, потерпи чуток, мы еще повоюем.

[chan] habrahabr
Dec 2 08:33

Сядешь в чистом поле срать, далеко тебя видать

[chan3] habrahabr
Dec 2 08:36

Это лучше чем в штаны, нет?

[chan] habrahabr
Dec 2 10:14

Ради "сохранения лица", можно и в штаны нагадить, так менее заметно для окружающих и даже гордость не пострадает... А запах можно игнорировать придав себе важный вид.

[chan] habrahabr
Dec 2 12:51

Вы слушали советы Бывалого.

[chan3] habrahabr
Dec 2 15:20

смерть москалям!

[chan] habrahabr
Dec 2 16:24

мой москаль тебе в рот не влезет

[chan3] habrahabr
Dec 2 16:26

ты канибал-хуесос, путинская давалка

[chan] habrahabr
Dec 2 16:29

не лопни

[chan] habrahabr
Dec 3 10:37

Кто-то не просто даёт, а даёт группе!

[chan] habrahabr
Dec 3 10:39

И призывает других давать...

[chan3] habrahabr
Dec 3 10:41

Мы одна нация, так что у Путина должны сосать все!

[chan] habrahabr
Dec 3 11:07

Свои эротические фантазии не провоцируйте на других.

[chan] habrahabr
Dec 3 11:14

Нут если должен - то соси. С хуев ты суда отвлекаешься? Смотри, а то у пути хуй пылью припадет, хозяин не похвалит.

[chan] habrahabr
Dec 10 16:50

УМИРАЛИЩЕ Самый страшный в моей жизни сон был жутко будничным и прозаичным. Но не в пример кошмарам с падающими самолетами, чудовищными змеями и прочей чертовщиной, что благополучно забываются на другой день, врезался прочно в память. Меня, лежащего пластом в плену какой-то небывалой слабости – смертельной, как откуда-то доходит, везут в старой и тряской «скорой» в «умиралище» – место, где люди расстаются с жизнью. И я еще с тайной надеждой думаю: а вдруг мне это только снится? Хотел даже протереть глаза – но руки не шевелятся, и по детальности картины в стиле гиперреализма вижу, что не снится ни фига, все так и есть. Рядом – жена и дочка с печальными, но несколько пригашенными фатализмом дела лицами: дескать и жалко батьку, да везти на погост! Мне хочется что-то им сказать, но губы тоже не шевелятся – и чувство страшного, уже безвыходного одиночества сжимает все внутри. Тут наш рыдван перестает трясти; я понимаю, что вот и приехал, отчего последние, наверное, на этом свете слезы душат меня – и со внезапным в слабом теле жаром льются по щекам. Но никто этого уже не видит, потому что истуканы-санитары берут носилки со мной и вносят в сумрачный зал с каменными, как в бане, лавками, на которых лежат такие же, как я, полупокойники. Один санитар бросает походя другому: – Куда этого сваливать? – Да вот сюда! Меня ссыпают на пустую лавку, а тем временем жена с дочкой у конторки при входе возятся с какими-то бумагами. По залу с вечной ненавистью персонала к пациентам ходят те же санитары в их грязных халатах; там и сям над умирающими стоят бедные родственники – и, отстояв недолго, удаляются. Кто-то уже отдал концы, кто-то вот-вот отдаст. И время равнодушным тараканом ползет к моей кончине. Я как сквозь какую-то сознательную вату испытываю два главных ощущения. Одно – что все это не так, неправильно, где-то сидит дурной подвох, с которым я б уж разобрался, будь чуть больше сил! Прошел бы по всем коридорам, поднял шум, потребовал лицензию – но не могу не только рукой или ногой, даже губой пошевелить, а они, суки, пользуются этим! Ну а другое, вытекающее из всей накатанной канвы – что все идет по заведенному порядку; скорей всего есть и лицензия с такими подписями и печатями, против которых уже не попрешь! И этот заведенный и рутинный ход всего как-то смиряет мой исходный ужас. Раз надо, значит, надо! Все не вечны и должны когда-то сгинуть; рано, не рано, а влип – и уже не отлипнуть все равно! Тут наконец, списав меня со всех былых счетов, подходят жена с дочкой постоять тоже надо мной – но, кажется, делают это скорей не для меня, а для того же заведенного порядка. Что-то друг дружке говорят; я еще слышу, но уже не понимаю их – и не пытаюсь понимать: моя ладья, увы, уже отчалила от их стены! Вдруг раздается дочкин телефон, и она, прикрыв его ладошкой, говорит какому-то живцу: «Ну все, потом перезвоню, давай!» Но мне от этого ни капли не обидно – даже хорошо, что ее жизнь, так кстати отпочковавшись когда-то от моей, продолжится и после моего ухода. И опять хочется, уже в полном смирении с судьбой, расплакаться на посошок – и уйти с душой, навзрыд! Но слезы что-то больше не текут, и пока я силюсь выжать их, подходит черствый, как казенная бумага, санитарный бригадир: – Ну все, простились – и на выход. И только что улегшийся протест опять восстает во мне неугомонным ванькой-встанькой. Я хочу крикнуть: «Ты, сука, сам уйди! А вы пока не уходите!» Но рот-то скован; я еще надеюсь, что мои провожающие не послушают его – но они с какой-то общепринятой покорностью порядку, который меня уже ничуть не утешает, покидают зал. И я в нем остаюсь совсем один – с горьким признанием той истины, что каждый умирает в одиночку. Теперь, за удаленьем всех душевных блох, меня заботит лишь одно: как все-таки случится моя смерть? Как я сам ощущу ее – и как это произойдет технически? Мое постыдно беспомощное тело переносят в другой зал, где уже никого из посторонних и где все, видимо, и происходит. Но как именно? А, вот как. Тут тела пакуют в черные мешки на молниях, как при отправке трупов с ДТП, оставив лишь просвет над лицами. В них и доумирают еще недоумершие. Тогда санитары до конца застегивают молнии – и сносят эти упаковки к транспортеру, вроде аэровокзального, который отправляет их в тартарары. Только я вижу с изумлением, что бардака и неразберихи здесь не меньше, чем в наружной жизни. Вдруг молодая девка с белым, но еще живым лицом расстегивает свой мешок – и под ним вся голая. Вскакивает с ее лавки и, как с перепоя на чужой квартире, озирается по сторонам. И у меня шальная мысль: а ведь и я еще не сдох! Может, пока рядом никого, что-то замутить с ней напоследок? Тем паче долго, на исходе такой пьянки, не придется уговаривать! Но оглянуться не успел, как к ней подходят двое санитаров, дают ей по башке, она падает, и ее застегивают с головой. И это меня живо остужает: ну да, не то время и место, – и даже устыжает: вот ты болван, уже на полумертвую позарился! И следом вновь охватывает безысходная тоска перед конвейером, с которого мне не сойти уже иначе как в мертвецком виде. Я жду, жду, когда совсем отдам концы, чтобы скорей покончить со всем этим скверным делом. Но все эти всплески перед вечным, как перед обычным, сном, когда вязкая дрема гасит мысленную лампочку, меня как-то некстати растормошили. Той ватной отупи, в которой я попал сюда, все меньше и меньше – и другое начинает волновать больше и больше. Я понимаю, особенно после того, как на моих глазах добили ту шальную девку, что обратного пути отсюда нет. Но если я сейчас не доумру, то как, живьем что ли, меня зашьют в этот мешок? В страхе чего я сам хочу скорей уснуть, как когда завтра вставать ни свет ни заря. Как перед сном опять же, когда ищешь поудобней позу, хочу повернуться на бок – но не дает этот мешок, в который меня уже как-то незаметно упекли. Еще усилие – и оно вконец сгоняет с меня всякий сон. И тут я с новой жутью в сердце сознаю, что умирать нисколько не готов. Но как тогда быть с этой уже зажевавшей меня процедурой? Что делать? Ужас! Караул! И я украдкой, чтобы тоже не схватить по голове, выбираюсь из моего мешка и встаю, хоть и нетвердо, на ноги. Но просто улизнуть из умиралища, в которое я все же, знать, неспроста попал, мешает одна мысль. А вдруг все эти превращения – какая-то уже аномалия в моем отравленном смертельной палочкой мозгу? Вот выйду в тот предбанник, откуда еще, может, не ушли мои – а там меня, уже отпетого покойника, сочтут каким-то монстром, зомби! Как пьяный в доску кажется себе трезвым как стекло, а для других – свинья свиньей! Поэтому я тихо крадусь к смежным комнатам – и в одной из них натыкаюсь на бригадира, который сидит за столом с водкой и жарит в топке, где жгут нашего спекшегося брата, краковскую колбасу. На ней шкварчит и лопается шкурный жир; кругом царит какой-то жуткий, явно не колбасный смрад. – Эй, ты куда? – встает он навстречу мне, вытирая сало с губ – такой великий, как боксер Кличко, бугор, способный одним махом уложить еще довольно слабого меня. И я с эдаким подлым придыханием слабейшего лопочу: – Да я только спросить хотел. – Чего? – А сколько тут на умирание дается? – Ну, минут десять. В принципе это не я решаю, такой норматив. – А кто за десять не успеет? Тогда что? И он отпускает фразу, от которой у меня мурашки с топотом слонов проносятся по вновь ожившему загривку: – Ну, так зашьют – и там уже все дохнут. Ну, иди, ложись. Как на экзамене, когда ни в зуб ногой, я лихорадочно ищу какие-то окольные слова, чтобы продлить беседу – но он, гад, уже понял, что я только морочу ему голову. И зовет своих кличков: а ну спровадьте этого обратно! Двое из них хвать меня – и в их железных лапах я опять без рук, без ног. И в ужасе от того, что я впрямь ожил, никакой не монстр, не зомби, складно думаю и говорю – а меня сейчас угробят по чудовищной ошибке, им ору: «Хорош живого хоронить! Сейчас же отпустите!» Но они глухи к моим воплям – как полицаи к стреноженному для их галочки бедняге. Я чую, что мой шанс один – найти такие задушевные слова, чтобы сломать эту их галочку; но вижу, что у них душ нет, это и не люди вовсе – а сами тупо выполняющие их задачу зомби. Но если хоть похожи на людей, значит, когда-то ими были; вдруг я смогу их пробудить – и я опять ору: – Ребята! Ну договоримся по-людски! Сейчас с собой нет, завтра занесу, клянусь! Хотя где-то в мозжечке сидит, что если только вырвусь, хрен чего им дам – и хрен потом они меня достанут!.. Но пока я все это кричу, они уже успели снести меня до прежней лавки и обуть в тот же мешок. И один другому говорит: – Слышь, что-то разорался парень! А ну тресни его головой об лавку! Тот хвать меня – и хочет треснуть так, чтобы уже вовсе не собрать мозгов. Я упираюсь что есть сил – и тогда они вдвоем берутся за меня. Мне уже не страшно ни смерти, перед которой я сам сдулся пять минут назад, ни готовой размозжиться головы. Но вызывает бешеный протест вся эта незаконность ритуала, все же оказавшегося чистым произволом! Сопротивляясь ему всеми клетками, вскипевшими как жидкость в закороченном аккумуляторе, я ору истошно: эй, там, наверху, спасите, помогите! Но там, где тоже никому ни до кого, меня не слышно; и уже ясно, что мой аккумулятор вот-вот сдохнет и меня все-таки вложат головой об лавку… Тут я и просыпаюсь, весь в поту и в ужасе, что еще чуть – и мог бы вовсе не проснуться! В ушах еще стоит мой дикий крик; я вскакиваю на постели, понимая окончательно, что все это мне лишь приснилось. Но как бы дальше ни хотел забыть этот неладный сон, пошаривший какой-то жуткой лапой по моей душе – не забывается все почему-то.

[chan] habrahabr
Dec 10 17:03

Это что, "группа смерти"?

[chan] habrahabr
Dec 10 17:07

на рукаве

[chan] habrahabr
Dec 10 18:26

не пришей к пизде рукав

[chan3] habrahabr
Dec 11 19:58

та это ж не вк с малолетними д...

[chan] habrahabr
Dec 12 03:43

«Почему люди понимают, зачем нужен хоспис, только когда беда случается с ними?» Паллиатив — это когда уже не вылечить и не спасти. Паллиативным больным нельзя ободряюще сказать «выздоравливайте», потому что они не поправятся. А хоспис — это место, где живут люди со смертельными диагнозами. История о месте достойного завершения жизни. Во Львове есть два места, где занимаются неизлечимо больными: отделение на базе четвертой городской больницы и коммунальная городская больница-хоспис. Но этого мало. По словам директора инициативы «Общественное здоровье» фонда «Возрождение» Виктории Тимошевской, паллиативных больных никто не считает, ведь это не диагноз, а статус. Людей со смертельным диагнозом, которые нуждаются не в лечении, а в поддержке и облегчении симптомов, во Львове десять-двенадцать тысяч. Их нельзя вылечить, но то время, которое у них осталось, они должны жить, а не умирать. Такой подход к хосписам в Украине еще не популярен. Паллиативных отделений много, но все они — о смерти. Кореспондент Tvoemisto.tv провела несколько дней с ужгородской паллиативной бригадой, которая хочет создать украинский аналог современного хосписа, и побывала в Катовице, где такое заведение уже работает. Депресняк На первом этаже ужгородской городской больницы есть маленький кабинет с табличкой «Хоспис дома». Это офис паллиативной бригады, которая занимается почти сотней неизлечимо больных. Вместо этого крошечного кабинета с двумя столами, шкафами и скамейкой мог быть хоспис в лесу у озера. Там было бы 25 комнат, в каждой по человеку. Там бы исполняли последние желания, много улыбались и радовались каждому прожитому дню, потому что никогда не знаешь, будет ли еще один. Несколько лет назад врач Татьяна Козак нашла возможность построить в Украине уникальный хоспис европейского образца. Было место, деньги и люди, готовые этим заниматься. Местные протестовали: «Мы не хотим, чтобы наши дети видели ваших сифилитиков и спидозных, вы хотите завезти из Европы заразу!». Все остановилось из-за земли: она была слишком лакомым куском, чтобы там появился хоспис, а не торговый центр. — Один депутат мне сказал: да это же депресняк! Ладно, сказала я ему, ты занимаешься клоунадой, а я хочу другим, — вспоминает Татьяна Козак. Не помогло: хоспис в Ужгороде так и не появился. — У нас выписывают из больницы, когда никак не могут помочь, и отправляют домой умирать, — говорит врач. — И все. Человек как бы перестает существовать. Неужели больной должен лежать на девятом этаже без лифта без шансов спуститься оттуда и подышать свежим воздухом? Чтобы помочь, создали паллиативную бригаду — команду людей, которые ездят к больным на дом и помогают там. Это врачи, медсестры, психолог, священник, волонтеры, социальные работники. Они нужны, чтобы облегчить боль и показать человеку, что он нужен и не одинок. И помочь семье, ведь родные, оказавшись один на один с бедой, часто не знают, что делать и как жить дальше. Пятый этаж Анна лежит на пожелтевшей простыне. Крошечная — килограммов тридцать пять, не больше. Маленькая, вмиг поседевшая женщина с морщинистой тонкой шеей. Над ее кроватью десятки фотографий, где есть она и ей родные люди. На одной жует яблоко, на другой отвернулась от объектива, еще на одной неровно накрасила губы. В доме пахнет старостью и лекарствами. На столе перед кроватью нет ничего, кроме гор таблеток, инструкций, бинтов, подгузников, салфеток, шприцев, ампул. Телевизор включен на шоу «Меняю жену», и тихие стоны боли почти не слышно. Окна квартиры на пятом этаже выходят во двор. Сегодня к Анне приехали две медсестры — врач была вчера. Надо уколоть обезболивающее и обработать пролежень — гнойную рану в теле глубиной в кулак. — Мы вам вкололи обезболивающее, потерпите немножко. Уже меньше гноится, честно, — говорит Таня. Муж Анны ходит по комнате и вчитывается в инструкции. Вслушивается в каждое слово медсестры: через час перевернуть, затем замазать, потом вот это засыпать, заклеить вот так. Вечером придет социальный работник и поможет перестелить постель. «Хорошо, я все запомнил, — говорит муж, — приходите, пожалуйста, потому что я сам». — Ну что же ты так, — когда медсестры выходят, говорит он Анне с легким укором, но больше с нежностью. — Ну кто же ожидал такой старости? Была же первая модница. Ну как же это мы так? В глаза Двадцать девять медицинских карточек лежат кучей у немецкой гуманитарки — противопролежневых пластырей. Двадцать девять человек умерли с января. — Первые две недели мне было очень плохо. Я постоянно держала в голове эту картинку. Они мне снились. Я утром приходила на работу и узнавала, что они умерли, — говорит Лорита, еще одна врач паллиативной бригады. Всего их трое, они здесь за 0,25 ставки в дополнение к ставке семейного врача. Медика, который работал бы с паллиативной бригадой на полный рабочий день, найти невозможно: тогда бы он зарабатывал еще меньше, чем врач в отделении. Но это хорошо, что они и здесь и там, говорит Татьяна, у них есть знания, и они меняют философию своих коллег. — Я хожу в церковь каждое воскресенье, набираюсь позитива. Если в какое-то воскресенье не пойду, то все, мне плохо, — говорит она. За полгода работы паллиативной службы каждый здесь выработал защитный механизм. — Это не негатив, просто ты больше тратишь, чем получаешь. Я думаю так: если не я, то кто это сделает? Придумала такую защиту: не смотрю людям в глаза. Поэтому и не запоминаю лиц. А как запомнишь, то оно потом с тобой будет вечно, — добавляет врач Алла, которая спешит на следующий вызов. После нее к новому пациенту поедет психолог Таня. Мужчина имеет метастазы по всему телу. Его семья еще не знает, что шансов на выздоровление нет. Скорее всего, они пока только удивляются, что сменился врач. — Кто-то не знает, как говорить с человеком, который уже знает, что умирает. Некоторые обладают чувством вины, что они что-то не успели, не вовремя обратились, долго медлили, почему-то не заметили. Ругают себя, — рассказывает Таня. Сначала она говорит с родными так, чтобы больной не слышал. В какой-то из следующих визитов — с больным, если тот готов. Не все хотят говорить с психологом. Некоторые боятся самого названия, старшим ближе священники. — Самая большая радость — когда люди принимают помощь, — говорит Таня. На ощупь Кроме паллиативной бригады, есть в Ужгороде волонтеры, которые недавно объединились в общественную организацию. Они работают на другом фронте: просветительском. Проводят акции, рассказывая, почему хоспис нужен всем. Подключаются, когда паллиативная бригада не может помочь — например, приезжают постричь больного. Оля, основательница организации, несколько лет назад съездила волонтером в польский хоспис «Кордис». Привезла оттуда решимость создать в Украине что-то такое, что не было бы «умиральней». — У нас сейчас очень много работы, это правда. Даже пациенты еще не могут привыкнуть к тому, что может существовать нечто большее. Если есть социальный работник и психолог, уже удивляются, — говорит Оля. Рассказывает, что когда три года назад был скандал с землей для хосписа, им предлагали заброшенное здание фабрики. Мол, запихнешь туда пятьсот человек, как в обычную больницу. — Но это не о том! Тогда уж лучше быть дома. Нам нужен не номинальный хоспис, а настоящий. Но люди понимают это только тогда, когда сами сталкиваются с бедой. Неужели всегда надо ждать, пока что-то произойдет в твоей семье? — удивляется Оля. Сейчас одна из ключевых задач волонтеров — найти больше единомышленников, желающих не только сочувствовать, но и работать. — Мы идем на ощупь, — добавляет Татьяна Козак. — Я сама и положение о бригаде придумала, и обязанности каждого члена команды. Но надеюсь, что бригада такая, какой и должна быть. И с хосписом так будет. Почему-то мы думаем, что когда человек болен, то интимность ему не нужна. Но человек должен не терять достоинство до конца, пока может. Тот же самый туалет должен быть у комнаты, чтобы туда можно было заехать на коляске, и душ должен быть приспособлен. Поэтому я сделаю такой хоспис, каким он должен быть, или не сделаю никакого. Как должно быть Большие окна и балконы с выходом в сад. Такой вид снаружи имеет хоспис «Кордис» в польском городе Катовице. Внешне это обычный дом, не отличается окружающих жилых — разве что тем, что охранник открывает гостям ворота и закрывает их за ними. Под вечер на улице всего несколько работников, кот и пес. В окнах горит свет: у кого-то синими цветами мелькает телевизор, у кого гости — несколько человек сидят над кроватью и активно жестикулируют. В комнатах, где больше красок, дети. Вот в этой, с подвешенными над кроватью игрушками, несколько лет живет маленькая девочка. В соседней много разноцветных подушек. Одинаковых комнат здесь нет. Маша, девушка с короткой стрижкой, сидит на скамье под соснами и сосредоточено планирует завтрашний день. В шесть утра надо ехать по делам, вернуться около восьми. Встретиться с волонтерами, распланировать их день, поработать с документами, ответить на письма, сходить на собрание и к главному врачу. В хосписе Маша занимается международными связями. То есть волонтерами, которые приезжают сюда со всего мира уже шесть лет. Уже были из Кыргызстана, Чехии, Чили, Индии, Бразилии, Турции, Албании, Гонконге, Малайзии, Греции, Беларуси. Сейчас здесь четверо студентов-медиков из Египта и Таня — психолог из ужгородской паллиативной бригады. Международное волонтерство здесь с Маши и началось: она приехала первая — из Украины. Узнала об этом хосписе от знакомых, поволонтерила восемь месяцев и вернулась в Крым, чтобы сделать там что-то похожее. Рассказывала, объясняла. Приходилось начинать с элементарного: например, что хоспис — это не хостел. Знакомые преимущественно крутили пальцем у виска или говорили «хорошо, круто, но я так не могу». После аннексии Крыма Маша приехала сюда вновь — и осталась. Теперь у нее есть хостел в хосписе. Часть второго этажа — комнаты для волонтеров. Здесь есть своя кухня, гостиная, прачечная. На подоконниках нет свободного места: десятки вазонов, метровое дерево, выращенное из косточки манго. Как будто это чей-то дом. — Ну, потому что это дом, — говорит Маша: здесь никогда не называют хоспис больницей. — В больнице оказывают медицинскую помощь. Мы здесь, в хосписе, принимаем гостей: умирающих людей, тяжелобольных. И хотим дать им все самое лучшее. К нам приходит особый гость, нужно осуществить его мечты, выполнить желание. Сделать утром кофе или чай, которые ему, возможно, одинокому, никто бы не сделал. Поэтому временами в хосписе очень шумно — устраивают дни рождения, праздники с шариками, цветами, танцами, тортами. Когда кто-то говорит, что мечтал, например, поехать в Грецию, персонал и волонтеры устраивают греческий вечер. Время от времени и поездки организуют — ищут спонсоров. Потому что последнее желание человека — это святое. Дети порой хотят проехаться на шикарном автомобиле или встретиться с известным футболистом. Ищут, находят. — Наша цель — помочь больному человеку найти смысл. Показать, что он человек, независимо от того, как выглядит и как движется. Она имеет право любить и быть любимым. Имеет право быть чистым, хорошо пахнуть. Это же элементарное, — говорит Маша. Медицинская помощь — это по умолчанию. Прежде всего нужно умерить боль. — Не может быть так, что человек обкакан и воет от боли, а ты ему собачку даешь гладить. Но забота для человека не менее важна, чем лекарства. Это же человек. Вот эта женщина: у нее пятнадцать лет назад были такие же желания, она смеялась, хотела чего-то. Она осталась с теми же мечтами, но ей помешала болезнь. Неужели болезнь — это причина вычеркнуть человека из жизни? Утром по коридору идет женщина лет семидесяти. Идет трудно, под руку с медсестрой. Надо дойти до конца коридора и обратно — это план-минимум. — Иди сюда, поцелуй меня! — кричит через коридор волонтеру. У нее сегодня добрый, игривый настрой. Парень подбегает, целует женщину в щеку. Она смеется. Глина В «Кордисе» 27 комнат для взрослых и 9 для детей. От части детей родители отказались из-за болезни, и теперь они под опекой хосписа. Еще почти сотней людей занимается выездная бригада. К тем, кто живет здесь постоянно, родные могут приходить в любое время. И оставаться на ночь — в каждой комнате есть достаточно места, чтобы переночевать. Еще есть просторное кафе в подвале, которым занимаются волонтеры: там можно приготовить себе еду, послушать музыку, почитать, развеяться, пообщаться. Посмотреть на рыбок в аквариуме. Между комнатами в отделении тоже есть рыбки — не живые, а керамические. Стены хосписа украшает плитка ручной работы: миниатюрная, фигурная, разноцветная. Это дело рук Марты. Она работает в «Кордисе» арт-терапевтом. Несколько раз в неделю занимается гончарством с больными и волонтерами, шьет, вяжет, устраивает ярмарки ручных изделий, мастерит искусственные деревья, которые стоят на лестнице. В мастерскую можно зайти только с разрешения Диамена — белого пса Марты. Он радостно бросается на каждого, кто появляется на пороге, сбивает с ног, лезет целоваться. Успокаивается, только когда его занимают большой красной варежкой. В мастерской десятки полок, где застывают чашки, подсвечники, тарелки, изразцы для первого этажа, лестницы и кухни. Сотни пакетов с разноцветной глазурью, кисточки и банки с краской. — Глина — это такой материал, который спасает. Когда приходишь к кому-то из отделения и говоришь: «слушай, должен мне помочь, без тебя не справлюсь», человек чувствует себя нужным. Это мотивация, чтобы встать с кровати, прийти сюда, — говорит Марта. Сейчас она украшает первый этаж. Остались лестницы, потом возьмется за фасад. — Я работаю в основном между комнатами. И, работая, общаюсь с теми, кто за стеной. В каждой комнате своя история, свой больной, своя жизнь. Бывало, я заканчивала работать над стеной, а человек, который был за ней, умирал. Получается, что вся эта стена — о его пребывании в нашем доме, — рассказывает она. Марта здесь десять лет. Пришла к «Кордис» в двадцать два. Шутит, что ее завербовала мама. Боялась — думала, что хоспис это что-то страшное, потому что здесь смерть. Тогда же познакомилась с волонтером Михалом. Она показывает фотографии молодого сосредоточенного парня в очках. Михал болел раком, но победил болезнь. Все думали, что это ремиссия, что все кончено. Он был одним из самых активных, когда строили хоспис, женился на медсестре, у них родился ребенок. Но болезнь вернулась: в начале этого года Михал умер. — Он был всегда доволен, — плачет, но улыбается Марта. — Никогда не могу привыкнуть к тому, что люди уходят. Это всегда неожиданно. Но для меня это лучшая работа в мире, самое фантастическое, что могло со мной могло произойти. Лучше не откладывать В десять вечера охранник открывает ворота двум девушкам. Ничего не спрашивает — узнает. Уже несколько недель они приходят после работы и моют лестницы, тщательно вычищая грязь между плиткой. Местных волонтеров здесь в изобилии, и работа есть для всех. Польскими помощниками руководит Малгожата. — У нас есть два типа волонтеров: акционные и медицинские, — объясняет она. — Медицинские — это те, которые помогают персоналу заниматься больными. Акционные помогают организовывать акции по сбору средств для хосписа на концертах, ярмарках, праздниках, вечеринках. Еще они помогают нам в хозяйственных делах. Акционным волонтерами могут быть дети. Преимущественно школьники приходят в определенный день, или когда есть необходимость. Школы налаживают контакты с хосписом и делают совместные проекты. Сегодня волонтерить пришли лицеисты госпожи Беаты. Она преподает в школе и рассказывает детям об этом месте — что здесь не страшно. Уже три года они здесь каждую субботу или в те дни, когда нужна помощь. Их никто ни к чему не принуждает, говорит Беата, они сами хотят. Кто-то приходит на целый день, а кто-то на полчасика — и каждая из этих минут ценна. — Мы думали, что это «умиральня». А дети счастливы, — говорит учительница. — Походы в хоспис уже вписаны в канон школы, поэтому даже не возникает вопроса, зачем нужно волонтерство. Беата видела, как возводили здание хосписа, как здесь обживались. — Когда я пришла первый раз волонтерить, был среди гостей такой господин Генрик, — вспоминает она. — У него был неистовый характер. Он неистово жил, даже когда силы его совсем оставили и он не мог встать с постели. Через пять месяцев у него должен был быть день рождения, но я понимала, что он не дождется. Решила, что сделаю ему праздник раньше — приду на выходные, куплю торт. Но как-то так получилось, что я не смогла. Чем-то была занята, поэтому пришла на следующей неделе, в субботу. Накануне он умер. Тогда я поняла, что здесь нет завтра. Никогда нет завтра. Но есть сегодня, поэтому лучше не откладывать.

[chan] habrahabr
BM-2cT7D6MeRfSpyhas4phMc1SAJAajwas54J

Subject Last Count
Что за быдло сюда набежало? Dec 14 07:53 8
Кавказ – сила, Москва – терпила Dec 14 01:02 2
Ватники в чане Dec 13 19:52 53
Дебилоиды, как дела? Dec 12 11:44 4
Смертушка Dec 12 03:43 27
Пиздуйте все на хуй! Dec 11 19:57 7
Айда загнобим одного поца! Dec 9 18:09 6
ПУТИН - НАШ ПРЕЗИДЕНТ Dec 8 09:06 42
Глобализм на загнивающем Западе (тема предложена партнёрами) Dec 6 09:24 8
Конституционный суд РФ: слишком много свободы! Dec 6 02:13 32
Роскомнадзор: интернету нужно больше регулирования Dec 5 09:19 5
Куда уж России до процветающих США… Dec 2 21:21 3
В чем виновата Яровая? Dec 1 15:35 8
Краудфандинг на убийство Яровой Dec 1 10:31 9
Блокчейн технологии Dec 1 10:31 39
lemon.email Nov 28 22:54 2
FireFox vs. Chrome (ex Re: test - who alive ?) Nov 26 02:07 3
test - who alive ? Nov 26 00:24 6
Машина времени Nov 24 05:13 15
Hello! :) Nov 19 21:19 10
Вестник риптилоидов Nov 19 19:32 51
Что есть твое сознание Nov 19 19:07 3
В чём сила России? Nov 19 09:38 1
WARNING! OVER 300 TOR NODES COMPROMISED AFTER JOINT NSA-DGSE ACTION! Nov 18 10:05 2
SIM-карты Nov 16 22:03 2